u_96 (u_96) wrote,
u_96
u_96

  • Mood:
  • Music:

Кое-что о том, как погибал "Плавник".

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket
ПЛАТ проекта 685 (шифр "Плавник", натовский шифр Mike) К-278 "Комсомолец".

2 апреля 2007
Газета "Тайный советник", Санкт-Петербург.

Они сделали всё, что могли. Только могли немногое.

Не успели 19 марта отпраздновать День подводника, как вот уже она, новая дата, – 7 апреля, День памяти погибших подводников. В марте мы вспоминали и скорбели по умирающему подводному флоту России, а в апреле вспоминаем и скорбим по всем, кто не дожил. И в первую очередь об экипаже атомной подводной лодки «Комсомолец», погибшей в Норвежском море. Со дня этой трагедии минуло восемнадцать лет, но История давно махнула на нас рукой и даже не думает нас чему-либо учить.
Экипаж Ванина, как второй экипаж подводной лодки «Комсомолец», был сформирован на три года позже первого экипажа. И если первый появился на борту этого уникального корабля чуть ли не со дня его закладки, то второй экипаж получил возможность «бывать» на лодке только в 1987 году. Кстати сказать, изначально второй экипаж на «Комсомольце» планировался как технический. Так принято у американцев. У них два экипажа - «золотой» и «голубой». Первый ходит в море, второй проводит межпоходовый ремонт корабля на базе и держит его у пирса до прихода первого из отпуска.

Однако экипаж командира Ванина в конце концов сделали не техническим, а просто вторым экипажем. То есть он все время учился, но редко попадал на борт того, что он все время учил. А в промежутках между учебой и попаданием на борт, что называется, привлекался к хозяйственным работам. Если попросту – мел дороги. Иногда красил. Все мы красили и мели, кое-кто еще и рыл сточные канавы, грузил уголь, убирал снег, возил щебенку и облагораживал берега, но некоторые после этого еще и яростно в море ходили.

Люблю я слово «яростно». Почему-то у нас все делается именно так. Сначала никто ни хрена не делает, а потом все всё делают очень яростно. Насчет того, что «никто ни хрена», я, возможно, и погорячился, потому что мы-то, после бестолковой беготни и страданий, потом быстренько делали нужное дело и в море сваливали, а вот штабы… Те бестолочью страдали гораздо больше нашего, но потом и они в какой-то непереносимый момент брались за дело и выпихивали в море кого попало.

Экипажу Ванина не везло. Он в море появлялся нечасто, а если ты больше метёшь, чем в море ходишь, то постепенно, будь ты хоть семи пядей во лбу, количество этих пядей у тебя уменьшается, а на их месте вырастает нечто и вовсе неприличное. Экипаж Ванина в 1987 году, как говорят очевидцы, наплавал всего… тридцать два дня. Правда, здорово?

...«Комсомолец» был действительно уникальный корабль - имеющий титановый корпус, погружающийся на глубину в тысячу метров. Это был практически неуязвимый корабль. Погрузился на километр – и никто тебя там не достанет. Но… Этот корабль сделан был у нас. То есть в чем-то он был уникален, в чем-то уязвим. И уязвим он был в том, что внутри у него была наша техника. Вы знаете, что даже два болта, на которых висит табличка «Сделано в СССР», не могут быть одинаковыми? Они отличаются на какие-то доли микрона. И резьба у них отличается. Это означает только то, что от вибрации они будут раскручиваться не одинаково. Вот в Германии эти болты сделают такими, что они будут откручиваться вместе, а у нас – нет. И так у нас все. Нет одинаковых приборов, нет одинаковых установок, нет одинаковых клапанов, нет одинаковых двигателей, преобразователей, линий валов, гребных винтов. Все они уникальны, ко всем надо привыкнуть, приноровиться. И лодок одного проекта одинаковых нет – все имеют некоторые особенности. Назовем это характером. То есть верно, что у каждой лодки в Советском Союзе (а теперь и в России) был свой характер. Мало того, как уже говорилось, и каждый механизм или прибор на этой лодке имел свой характер. И о нем хорошо знали только те подводники, что плавали на этом корабле не раз и не два.

Надо было быть первым экипажем, чтобы все знать, или надо было проплавать на корабле года три, причем непрерывно. А экипаж Ванина проплавал в 1987 году только тридцать два дня, а в 1988 году находился в море и того меньше – в течение двадцати четырех суток. Таким образом, 28 февраля уже 1989 года «К-278» вышла в поход на девяносто (!) суток со вторым экипажем капитана первого ранга Ванина, наплававшим к этому моменту всего-то ничего.

И когда же до высокого флотского начальства, в конце-то концов, дойдет, что нельзя говорить людям: «Вы – второй экипаж!» Они должны быть первым экипажем, понимаете? Сколько бы их ни было – только первым. Мало того – единственным экипажем, неповторимым. Они должны знать, что на них вся надежда, что без них никуда, что без них корабль не выйдет в море и что без них он из этого моря не придет.

Словом, это был уникальный поход. Большинство офицеров и мичманов на этом экипаже имели опыт плавания на этом корабле не более семидесяти суток, а некоторые вообще служили на других проектах. То есть, случись что, и они не знают, куда бежать и где герметизировать. И дело даже не в том, сколько и кто на лодке плавал. Можно проплавать двадцать лет и быть совершенным веником. Просто на лодке у тебя должно возникнуть такое чувство, что ты и лодка – одно целое. Нужно, что называется, ее чувствовать, ощущать, как живое существо, быть с ней заодно.

Возникало ли такое чувство у экипажа Ванина? Чувствовал ли сам командир свой корабль? Что он вообще в ту минуту чувствовал – страх, тоску сердечную, разочарование – или он действовал, действовал, действовал до шума в ушах, до колотья в груди, когда пот течет ручьями? Мы этого никогда не узнаем. Он погиб, как и большая часть его экипажа.

...Пожар на «Комсомольце» произошел в кормовом седьмом отсеке на тридцать восьмые сутки похода. Потом оставшиеся в живых вспомнят, что еще на контрольном выходе в седьмом отсеке содержание кислорода частенько доходило до тридцати процентов. Это удивительно! На контрольном выходе у тебя на лодке в кормовом отсеке больше тридцати процентов кислорода, и это никого не волнует. А ведь экипаж должен следить за содержанием кислорода в каждом отсеке (особенно если что-то с кислородом не так). Он каждый час должен за этим следить, и докладывать он должен в центральный пост, а уже там, в этом замечательном центральном посту, ведется целая графа в журнале, где все это и учитывается, и обдумывается, и анализируется, после чего и принимаются решения.

Просто какая-то потеря всеми частички ума. Я этого не понимаю. То есть я этого вообще не понимаю. Где был начхим? Где был старпом? Где был командир БЧ-5? Где были вахтенные? А командир-то где был? И вообще, где были все? Чудеса, чудеса, да и только… А содержание кислорода в тридцать и более процентов в маленьком кормовом отсеке очень опасно. Пожары, происходящие из-за этого, уже бывали, и, как рассказывали потом очевидцы, возникают они всегда неизвестно отчего, но при этом бывают очень большими, объемными. К тому же в седьмом отсеке «Комсомольца» было чему гореть. Одна только цистерна турбинного масла чего стоит.

В 11 часов 06 минут 7 апреля 1989 года, на тридцать восьмые сутки похода, прозвучал сигнал аварийной тревоги: «Аварийная тревога! Пожар в седьмом отсеке!» Аварийная тревога была объявлена после того, как в 11.03 из седьмого отсека поступил сигнал: «Температура выше +70. Понижено сопротивление изоляции силовой сети». Сигнал поступил автоматически. Вахтенный седьмого отсека старший матрос Бухникашвили на связь не выходил, на вызов не отвечал. Мичман Колотилин доложил, что в шестой отсек из седьмого просачивается дым. По приказанию ГКП он дал огнегаситель из шестого отсека в седьмой. Лодка всплыла, продув главный балласт. В 11.20 был отдраен верхний рубочный люк.

Что же было потом? До 12.00 пожар в седьмом отсеке не утихал. Он превратился в очень большой пожар и перекинулся в шестой отсек. Давление в этих отсеках поднялось до 13,5 атмосферы. А потом? А потом началась разгерметизация прочного корпуса лодки в районе седьмого отсека и прилегающей к нему концевой ЦГБ. К 13.30 пожар затих, давление с аварийных отсеков самопроизвольно снялось, а кормовая группа ЦГБ заполнялась забортной водой. Заполнялись не только они, но и шестой, и седьмой отсеки. К 17 часам 10 минутам дифферент достиг своего предела, лодка встала на попа и кормой ушла на дно, а люди с верхней палубы посыпались в воду.

Почему ГКП принял решение всплывать после объявления аварийной тревоги на глубину 50 метров? Почему именно 50? Почему не 60 и не 40? В РБЖ вообще сказано, что, если ты не знаешь, что там творится в этом несчастном аварийном отсеке, смело всплывай в надводное положение, только в надводное положение, и ни в какое другое. А ведь пожар на «Комсомольце» был такой силы, что вокруг его кормы кипела забортная вода. Дело усугубилось еще и тем, что от высокой температуры арматура воздуха высокого давления (ВВД) потеряла герметичность и в аварийные отсеки все время поступал свежий воздух.

Поступление ВВД в аварийные отсеки было обнаружено через пятнадцать минут после начала пожара, и еще почти сорок минут в горящие отсеки шел воздух. Только в 12.00 с ГКП приказали закрыть клапаны носовых баллонов ВВД, и только после этого пожар начал затухать. И еще: клапаны-то закрыли, но три трубопровода, по которым шел воздух, не перекрыли, и по ним из аварийных отсеков потом пришел угарный газ. Люди подключались к специальной общекорабельной системе защиты органов дыхания, под названием СДС
(стационарная дыхательная система), со шланговыми дыхательными аппаратами (ШДА), и… по трубопроводам вместо чистого воздуха к ним пришла смерть.

Угарный газ высокой концентрации поступил в третий, второй, пятый отсеки. Осталось ли на корабле хотя бы одно незагазованное место? Да, осталось, это был первый отсек, полностью загерметизированный его личным составом (командир отсека – капитан-лейтенант Сперанский). Капитан-лейтенант Сперанский Игорь Леонидович потом погибнет. Он умрет от переохлаждения в ледяной воде Норвежского моря.

Такие люди всегда есть, поверьте. Они придут, возглавят, они спасут, они костьми лягут – и о них все-все должны знать. Всегда есть люди, которые пойдут и сделают все, что от них зависит. И таких на флоте много. Их ой как много. Это же всё на автомате. Вернее, там человек должен действовать на автомате. Это и есть автомат. Человек-автомат. И если уж наши конструкторы придумали лодку, в которой не все так чудесно, как уверяют тебя технические описания, то там и должны быть эти люди – люди-автоматы. Они пойдут и сделают всё – в дыму, в чаду, в аду, во льду.

С 12.00 до 13.30 ГКП выяснял обстановку в кормовых отсеках. Там находились двенадцать человек. Громкоговорящая связь с кормовыми отсеками вышла из строя. По безбатарейному телефону они тоже не выходили на связь. Эх, связь, связь! И почему она пропадает тогда, когда она нужнее всего? Конструкторы, создатели уникальных подводных лодок, может быть, вы знаете ответ на этот вопрос?

В 12.06 ГКП направляет в кормовые отсеки двух офицеров – капитана третьего ранга Юдина и лейтенанта Третьякова. В шестом отсеке они нашли и вывели из него лейтенанта Махоту и мичмана Валявина. Махота и Валявин отдышались и отправились на помощь людям в пятый отсек. Дверь тамбур-шлюза они выбили ногами, вошли и обнаружили перед ней восемь человек. Шестеро были включены в ИДА, двое – в ШДА. Шестеро вышли из отсека сами; двоих, включенных в ШДА, спасти не удалось – угарный газ.

Газ пришел и в третий отсек. Он пришел не только от питающего ШДА коллектора ВВД, заполненного после стравливания воздуха продуктами горения, но и по воздушным трубопроводам дифферентовочной системы. Они имели запорные клапаны в кормовой части третьего отсека, но перекрыты эти клапаны не были. Можно ли винить в этом людей? Можно. Конечно, можно. А кого еще винить? Кого еще у нас можно винить? Поставлены люди, которым вменено в обязанность: в любом состоянии, и даже без всякого состояния, перекрыть клапаны в корму, а они, глотнув угарного газа, ничего не перекрыли – вот ведь беда. Когда гибнет все вокруг, то, наверное, надо быть железным человеком, чтобы все помнить и все предусмотреть. Или тренироваться надо. Годами.

Тренируешься годами, а придет беда – и заметался по отсеку. Надо только спокойно метаться. Успокоиться надо. Сердце унять. А в отсеке все рушится, все горит, люди руками рвут на себе маски ИДА-59. Можно, конечно, подключиться к аппарату и без масок, и пока ты все это проделываешь, то хорошо бы еще и клапаны в корму перекрыть. Кто-то может это сделать после того, как у него в руках рвется маска, а кто-то не может.

Дифферент на корму стремительно нарастал. В 16.45 – 3,5 градуса, в 17.00 – уже 6,3. В 17.03 - 17.05 корабль начал опрокидываться на корму и затонул, имея неизрасходованный запас ВВД (25 процентов), исправные компрессоры и главный осушительный насос (ГОН), так ни разу и не включившийся в работу. А дизель-генератор, обслуживаемый командиром электротехнического дивизиона капитаном третьего ранга Анатолием Испенковым, работал до конца. Он и ушел с ним под воду. Анатолий Испенков так и не узнал, что экипаж покинул тонущий корабль.

Конечно, можно обвинять ГКП в том, что он ничего не сделал для спасения корабля. Но они сделали все, что сумели, а если не сделали, значит, не сумели. Люди могут быть замечательными, прекрасными, и в обычной обстановке они бы всё сделали правильно. Они всё сделали бы правильно за партами, в учебном центре, на земле. А вот там – в море, при пожаре, с отравой вместо воздуха – не смогли. Увы вам! Тридцать два дня в море в 1987 году – это, ребята, очень мало. Это я вам говорю, господа штабы! Так нельзя, понимаете? Нельзя так, суки! Останься Ванин в живых, и его отдали бы под суд, и он это знал. Нет, не вы, господа штабы, оказались бы на скамье подсудимых, а он – командир Ванин.

Нет у нас команды «Спасайся, кто может!». Решение на оставление корабля экипажем принимает командир, командир, командир. А командиры у нас обычно идут под суд, так что они сражаются до последнего. То есть падаем в воду в нижнем белье.

Они даже гидрокостюмы на себя не надели – это просто я даже не знаю что! Ведь надень на себя водолазное белье, гидрокостюм и этот дебильный ИДА-59, поддуй гидрокостюм из баллончиков на ноге - и падай за борт. Будешь плавать, как подушка, раскинув руки, – переохлаждение не грозит. Многие же погибли от переохлаждения. Цеплялись за этот идиотский плот и умирали в воде.

Из пятидесяти девяти человек, оказавшихся в воде, тридцать умерли до подхода помощи. Всего же погибли сорок два человека.

Поймите, нельзя, нельзя, нельзя! Не должно быть так: сели для спасения в специальную всплывающую камеру под названием ВСК, взяли в руки инструкцию по ее эксплуатации и начали читать про то, как надо в ней спасаться! Надо знать каждый вентиль, и каждый клапан, и всю последовательность операции по спасению. Это должен знать каждый офицер, каждый мичман и каждый матрос. И еще не просто так должны подаваться команды: «Все наверх! Спасайтесь!», а следует вынести наверх водолазное белье и специальные гидрокостюмы, снабдить их баллончиками для поддува и приготовить индивидуальные дыхательные аппараты.
Все свободные от участия в борьбе за живучесть должны участвовать во всех этих приготовлениях, и руководить всем этим должен ГКП.

Они не приготовили ни водолазное снаряжение, ни людей, они не управились с плотами. Потому что не надо было доставать их из контейнеров, достаточно было сделать кое-какие несложные манипуляции - и плот бы (строго по инструкции) падал в воду и раскрывался, после чего люди (по-сухому) переходили бы на него с корабля. И со всплывающей камерой (ВСК), предназначенной для спасения всего экипажа, они тоже не управились – не получилось у них правильно закрыть за собой нижний рубочный люк, находящийся в прочном корпусе лодки.

Там ведь не все так просто. Там люди, некоторое время пребывавшие в кошмаре наяву, да еще и с угарным газом в легких, должны были искать где-то ключи, потому что ключи еще надо найти, они у заведующего всего этого заведования где-то заныканы, а сам заведующий уже где-то давно загнулся; так вот, надо было найти ключи и с их помощью снять трап. Вы никогда не снимали трап? Я снимал. Когда-то он снимается, как мама велела, а когда-то – никогда, ни в какую, хоть все руки обломай. Это только в фантастических фильмах нажал кнопку - и дверь закрылась, а у нас (конструкторы, где вы?) все вручную: нажал кнопку - и спина мокрая.

Знаете, у нас не принято называть экипаж лучшим. Нельзя говорить: «Это – наш лучший экипаж!» Лучших забирает море. Есть такая примета. Вот нас, например, никогда не называли лучшими, нас только ругали все время. Материли и наказывали… Может… поэтому все и обходилось?

Экипаж Ванина не был лучшим, но его тоже забрало море. Может быть, его мало ругали, материли и наказывали? Нас-то костерили на чем свет стоит. Мы всегда были виноваты, и народ у нас был своенравный, хамский был народ, а командир – это просто неприлично до чего он был беспробудный пьяница.

Но море нас любило. Всегда отпускало. А вот с экипажем Ванина все не так. Так что ругайте его сейчас. Сейчас можно. Ругайте изо всех сил. Я же слышал: «Погубили корабль! Погубили уникальный корабль! Пона-сажали веников!» Да, можно сказать и так: «Понасажали веников!»

Они сделали все, что могли. Они просто могли немногое. Но ведь знали же в штабе, что они могут немногое, говорили же: «С вами в море только самоубийцы пойдут». Ну и чего? А? Где-то я уже говорил слово «суки». Теперь можно добавить и слово «бляди».

...В 16.20 попытались снять давление с шестого и седьмого отсеков. Переборки стали остывать. Как только попытались стравить воздух из пятого отсека в шестой, из шестого повалил дым. В это время с самолета запросили о жертвах. Ванин сказал: «У нас погибших четверо!» На что командир БЧ-5 Бабенко закричал ему: «Что ты их раньше времени хоронишь! Там, в шестом, можно спрятаться за насосом. Я учил этому Колотилина! И Бухникашвили наверняка там! Надо только стравить воздух с шестого!» Тогда на самолет доложили: «У нас погибших двое!» Трогательно, конечно. Погибая, они не хотели верить в гибель товарищей.

С 16.20 дифферент на корму начал нарастать, а потом… она пошла на дно. С погружением лодки во всплывающей камере (ВСК) собрались пять человек – Ванин, Юдин, Краснобаев, Черников, Слюсаренко. В живых остался один Слюсаренко. ВСК отделилась от корабля только после удара о грунт.

Эта фотография обошла весь мир: в море плавает перевернутый плот, буквально облепленный людьми. Оперативная служба Северного флота в 11.44 получила искаженный сигнал с «Комсомольца». В 11.55 они его расшифровали: авария и пожар на подводной лодке. Не сразу, не вдруг, не в «считанные минуты», а через 11 минут, в 12.06, спасательное судно «Карабах» и спасательный буксир СБ-406 начали движение в район аварии «К-278». И только через 47 минут, в 12.42, КП Северного флота запросил информацию в Управлении «Севрыба» о возможности отправки в район одной из плавбаз. В 12.50 КП Северного флота принял решение направить туда плавбазу «Алексей Хлобыстин». В 13.15, через 1 час 15 минут после расшифровки сигнала об аварии, капитан плавбазы получил радиограмму с этим решением. Он сразу взял нужный курс. Ну что, господа штаб, как вам эти скорости вашего же соображения? А вы знаете, я вас могу даже утешить. В случае с «Курском» у вас все будет гораздо хуже.

Они плавали в ледяной воде. Они цеплялись за плот и друг за друга. Они умирали. Молча. Ни одного лишнего слова. Вот только глаза. Глаза говорили всё. Они один за другим уходили под воду. Те, что все выдержали, вспоминали жен, детей, дом. Они твердили себе, что дома их ждут, что им нельзя умирать. Они подбадривали друг друга, кричали: «Спасатели уже идут!» В такой воде можно находиться от шести до пятнадцати минут, и всё. Сердце не выдерживает. В такой воде они находились почти час.

Могли ли их спасти норвежцы? Могли. Норвежский корабль береговой охраны «Andenes» мог оказаться рядом с «К-278» через 4 часа 30 минут. Даже если б он начал движение одновременно со спасателем «Карабах» в 12.06, он был бы у «Комсомольца» в 16.36. Только кто бы их попросил, этих норвежцев, о помощи? На это наше командование просто не способно. Оно своих будет спасать само, а они этого спасения будут дожидаться в ледяной воде. Всего-то три градуса.

Господа адмиралы, командующие (небольшие, совсем маленькие и очень большие), а также и главнокомандующие! Посидите один час в воде с температурой три градуса, очень вам это рекомендую. Или сделаем вот как: соберем всех адмиралов, принимавших решение о спасении, нальем полный бассейн холодной воды, поместим туда перевернутый спасательный плот и запустим в бассейн адмиралов – пускай за него держатся - и по рукам им будем бить, когда они из этого бассейна полезут. Всего-то развлечение на часок.

Кстати, о своих. Ракетный подводный крейсер стратегического назначения «К-84» (проект 667-БДРМ) нес боевую службу в этом районе. 7 апреля он получил сообщение об аварии на «Комсомольце». Расстояние между ними не превышало пятидесяти миль. Подводный ракетный крейсер «К-84» мог преодолеть это расстояние за два часа. Спасли бы, как минимум, тридцать пять жизней. Но не преодолел. Команды не поступило. От кого не поступило команды? От главкома ВМФ. Человеческая жизнь, ребята (так, на всякий случай, повторюсь, не возражаете?), ничего у нас не стоит. Она и не стоила никогда и ничего. А в авариях флот будет обвинять конструкторов и судостроителей, а те будут обвинять флот, и ничего с места не сдвинется. Это у нас навсегда. Только с каждым годом все страшнее.

Александр Покровский, писатель, бывший подводник. (с)

Мда... Что тут скажешь? Иногда бывшего начхима определённо заносит.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments