u_96 (u_96) wrote,
u_96
u_96

Categories:
  • Mood:

"Кому-то что-то рубят, откуда-то кровь рекой, что-то засунули в попу и забыли…" (с)

ПЕДОФОБЫ И ФОБОФИЛЫ



Страшные судьбы героев детских книг вызывают ужас не столько у детей, сколько у взрослых. Однако те же взрослые признают, что в детстве обожали леденящие душу истории от Андерсена до Чуковского. Отрубленные ноги в красных башмаках, Лялечка, которая лезет на дерево, пока «гадкое чучело-чудище / Скалит клыкастую пасть», — хорошо это или плохо?

Гарри Поттера мучительно убивают. Лира Белаква спускается в царство мертвых и переживает весь ад расставания с собственной душой. Коралина подозревает, что мама хочет ее съесть. Эстер и Пютте целый день оплакивают и хоронят маленьких зверюшек. Дети семейства Бодлер становятся сиротами и погорельцами, которых дядя Олаф планирует убить ради наследства.

«Дети разные, у кого-то может и истерика случиться», — пишут у себя на форуме участники интернет-сообщества, созданного для обсуждения детской литературы, о книге Ульфа Нильсона «Самые добрые в мире» (той, где дети хоронят всех подряд). Другие расхожие опасения по поводу чересчур страшных детских книг — что они «искалечат детскую психику» (загадочный все-таки персонаж эта столь часто упоминаемая детская психика!), «вызовут у детей цинизм», «научат ребенка презрительному отношению к чужим страданиям», «вырастят шизофреников».

Между тем случаев детской истерики при чтении «Самых добрых в мире» пока не наблюдалось. А вот реакция взрослых на страшное и мрачное в детских книгах зачастую оказывается неадекватной — от предложений запретить крамольное произведение до призывов привлечь автора к уголовной ответственности. Почему же взрослые так боятся, что другие взрослые напугают их детей?

Край непуганых идиотов
Изначально страшная сказка была укоренена в практиках, обрядах, верованиях, трудах и ожиданиях общества. Сказки служили средством передачи жизненно важной информации об окружающем мире. Они не были прерогативой детства, хотя и играли огромную роль в воспитании ребенка: сказки рассказывались в кругу, объединявшем разные поколения, поскольку именно в них содержались важнейшие предостережения, советы, моральные принципы, правила поведения и быта. Не говорить с чужими; не доверять сладкоголосым; не обманывать своих; не надеяться, что преступ­ление окажется без наказания, — эти правила надлежало знать и детям, и взрослым.

Страх в этих сказках был всего лишь инструментом, закрепляющим материал в сознании слушателей: без него история не производила бы должного впечатления. Вообще на протяжении веков пугание детей (не в последнюю очередь при помощи страшных сказок и историй) считалось не просто допустимой, но и совершенно обязательной частью воспитания.

Большинство специалистов по истории детства (например, отец-основатель психоистории Ллойд Демоз) полагают, что страх был для взрослых важнейшим инструментом контроля над детьми: мол, скажешь ребенку, что под кроватью обитает злобный призрак — и ребенок не будет шастать в темноте по комнате, а будет спать, как велели. Но помимо решения насущных проблем шастанья, капризничанья, несвоевременного плача и других неудобств, страшные сказки и истории использовались для достижения куда более высоких педагогических целей.

Чуть не до самого XIX века христианский мир рассматривал ребенка как сосуд первородного греха, как существо, родившееся ужасным и требующее постоянного исправления, если мы хотим добиться спасения его души. В те времена воспитывать означало не в последнюю очередь выбивать из ребенка греховные помыслы путем физического и морального воздействия — ради его же, ребенка, блага. И те, кто позволил бы себе возмутиться чрезмерной «кошмарностью» детской литературы той эпохи, были бы в лучшем случае не поняты, а в худшем — осуждены за аморальность. Детская литература зачастую была устроена так, что предсмертные муки Гарри Поттера показались бы приятным массажем.

«Маленький ребенок в раскаленной печи. Слушай, как он молит выпустить его оттуда. Он топает маленькими ножками об пол…» — сообщал ребенку предназначенный для него трактат времен Реформации. Другое известное детское произведение описывало историю мальчика, которого мать предупреждала об опасности ковыряния в носу. Мальчик не слушался, и матери пришлось вызвать к нему «человека с ножницами», который отрезал мальчику пальцы. И пока мальчик рыдал и орал, мать приговаривала: «Что ж поделаешь — зато теперь ты будешь вести себя прилично». Так что, когда ваш ребенок поделится с вами шедевром: «Мне мама в детстве выколола глазки, / Чтоб я в шкафу варенье не нашел…» — припомните эту мамашу с ножницами: она вскормила героя этой страшилки собственной исторической грудью.

В реальной жизни воспитание тоже проходило под знаком ужаса. Мемуары и романы конца XVIII века (например, воспоминания немецкого писателя Жан-Поля Рихтера или книги Мэри Марты Шервуд) полны рассказов о том, как взрослые, желая закалить душу ребенка и сделать его благонравным, водили малютку смотреть публичные казни и операции в анатомическом театре, набрасывались на него в лесу, изображая разбойников, и рассказывали назидательные истории под гниющими на виселицах трупами. Все для блага ребенка.

Когда дети стали людьми
В середине XVIII века стали слышны голоса в защиту детской психики, а к началу XIX века в массовом сознании наступили серьезные перемены. Идея запугивания ребенка в воспитательных целях стала вызывать возмущение просвещенных взрослых. Появились врачи, утверждавшие, что такие методы грозят ребенку помешательством, коликами, кондрашкой и слабоумием. Наступила эра неогуманизма: Гете и Шиллер стали рисовать в своих произведениях «невинное дитя», Вильгельм фон Гумбольдт ратовал за развитие в ребенке индивидуальности, невозможное без сострадания. В гуманистической теории детство имело ценность не только как этап подготовки к зрелости, но и как отдельный полноценный период жизни.

Все это породило «презумпцию невинности»: ребенка не только стали считать невинным созданием, которое рождается почти ангелом и только портится по ходу общения с нашим презренным миром, но и решили защищать эту невинность до последней капли крови. Каковую — каплю — ребенку ни в коем случае не следует видеть, поскольку это лишит его психологической невинности, испугает, травмирует — словом, сделает много хуже, чем он есть.

Став в общественном сознании личностью, ребенок получил право и на самостоятельную литературу — детскую. Она вышла за рамки сказки и религиозно-нравственного трактата и стала осваивать разные жанры: мемуары и биографии (в исполнении Льва Толстого и Гарина-Михайловского), учебники, поэмы (Пушкина, Льюиса Кэрролла, Петра Ершова), приключенческие романы (которые, кстати, не всегда предназначались детям, но проглатывались ими с удовольствием — как произведения Фенимора Купера).

Этот стремительно растущий рынок детской литературы сотрясали скандалы — расовые и классовые, сексуальные и политические. Правила игры на этом поле меняются по сей день. Ежегодно по всему миру в разные инстанции подаются тысячи петиций от родителей, преподавателей и просто доброхотов с требованием запретить ту или иную детскую книгу из-за ее сексуальной непристойности, классовой нетерпимости, шовинизма и других ужасов нашего времени.

Широкая общественность не проявляла такого возмущенного внимания к теме страшного в детской литературе со времен становления неогуманизма. Может быть, потому, что хоть какие-то критерии «сексуальности» или «расовой нетерпимости» установить все же удалось. А вот как определить формальные границы «страшного», учитывая исторические корни детской литературы, непонятно до сих пор.

За и против
Дети любят страшные истории. Иначе не было бы Черной Простыни и Красной Руки, стишков про гулявшего по стройке маленького мальчика и горячего шепота в школьных туалетах о «маньяках». «Если мне страшно, то все равно интересно, — говорит 10−летний Тема. — А книгу про привидения я один раз вообще читал с десяти вечера до семи утра».

Считается, что любовь детей к страшному объясняется рядом причин, связанных с преодолением трудностей в реальной жизни. Это и шанс «пережить» то, чего ребенок боится, и остаться невредимым; и желание убедиться, что страшные ситуации обязательно закончатся хорошо; и потребность пощупать, понюхать, рассмотреть в подробностях то, что находится под запретом (раны, трупы, пауков, червяков, какашки, перепончатые крылья, призраков и назгулов), потому что потроганный паук и вполовину не так ужасен, как паук воображаемый.

Но «страшное» — вещь индивидуальная. Для кого-то не было ничего кошмарнее сцены пыток в «Молодой гвардии» Фадеева (вот уж кто умел воспитывать страхом, так это советская литература!), а кто-то не выдерживал угроз Мойдодыра и забивался под кровать. Многие родители полагают, что определяющим фактором здесь должна быть реакция самого ребенка. «Если ему страшно настолько, что он прячется под подушку, но при этом вопит: “Мама, читай!” — можно читать дальше», — говорит Марина, мама троих сыновей.

И все же попытки выработать формальную «шкалу ужасного» и отметить на ней уровень допустимо страшного в детской литературе продолжаются. Под влиянием крупных книжных событий последних лет: выхода «33 несчастий» Лемони Сникетта, «Книги о смерти» шведки Перниллы Стальфельт или мрачных «Сказок про мам» Сергея Седова — родители, преподаватели и прочие озабоченные взрослые разделились — на сторонников и противников ужасного в детских книжках.

Первые считают, что детская книга имеет право быть жесткой, а иногда и жестокой. Жизнь ребенка сама по себе травматична, так что незачем скрывать от него истину. Лучше дать ему понять, что он не одинок в своих тревогах и что из них есть выход.

Вторые опираются на похожие доводы, но делают из них совсем другие выводы: да, жизнь ребенка травматична, поэтому страхов и тревог у него и без нас хватает, а вот с опытом счастья как-то не задалось, так что уж лучше пусть книга дает ему этот самый опыт счастья, помогает отвлечься от тягот бытия и пережить чистую радость, которой так не хватает в нашей действительности.

— Но тогда книга не подготовит их к трудностям реальной жизни! — возмущаются сторонники.

— А ваши ужасы сделают их депрессивными невротиками, которые боятся радоваться! — отвечают противники.

— А ваши сопли с сахаром не дают ребенку пережить катарсис! — твердят сторонники.

— А ваши дохлые червяки не позволяют ему увидеть прекрасное в любой ситуации! — гневно возражают противники.

— Вы делаете ребенка инвалидом! Вы считаете его беспомощной тряпкой, не способной бороться с собственными страхами! — с отвращением заявляют сторонники.

— Нет, это вы делаете ребенка инвалидом! Вы доводите его до истерики своими душесосущими демонами и черными-черными комнатами! — с не меньшим отвращением заявляют противники.

При этом все участники дебатов согласны, что в хорошей детской книге должна быть и толика страшного, и толика светлого, но при попытке хоть на миллиметр сдвинуть тонкую красную линию между этими полюсами в ту или иную сторону яростные споры начинаются заново. Причем иногда дискуссии такого рода переходят в область открытой силовой борьбы.

Войны юридические и информационные
Репутация противников ужасного подмочена методами, к которым они прибегают, чтобы оградить детские умы от неподобающей информации. В ход идут обращения к властям с требованием запретить продажу вредной книги, создание общественных организаций по борьбе с «неправильной» литературой и разгромные рецензии в религиозной прессе.

Сторонники ужасного могут иногда проигрывать юридическую войну: например, в ряде американских школ запретили книгу Гэри Полсена «Топор» — о тринадцатилетнем мальчике, героически спасшемся после аварии самолета, — за то, что она «слишком страшная». Но они, безусловно, выигрывают войну информационную. Их противники, чьими стараниями детские книги оказываются в черных списках, попадают под ураганный огонь насмешек в либеральной прессе: тут и стенания о свободе слова, и обвинения в «средневековом мышлении», и требования «остановить цензуру», и напоминания, что еще недавно среди запрещенных детских книг числились «Приключения Геккельбери Финна» и «Над пропастью во ржи».

Отечественным противникам ужасного приходится и того труднее: их тут же обзывают «совками», а их официозное косноязычие становится предметом постоянных издевок. Например, когда Общественный совет по социальной рекламе Северо-Западного федерального округа попросил руководителя Роспечати пресечь распространение книги «Самые добрые в мире», в прошении фигурировала не требующая комментариев фраза: «Эта книга для детей является неэтичной, так как в ней содержится информация, пропагандирующая идеи смерти, что содействует развитию в сознании ребенка суицидальных наклонностей и противоречит культурным и нравственным ценностям Российской Федерации».

Впрочем, и сторонники ужасного не прочь провести масштабную общественную акцию с целью оправдания своих любимых «трудных» книг. Во время эпопеи с запрещением «Гарри Поттера» в ряде американских учебных заведений возникла организация «Магглы за Гарри Поттера!», с годами переименованная в kidSPEAK! и защищающая теперь «детскую» свободу слова как таковую.

С одной стороны, невозможно представить себе, чтобы сторонники ужасов создавали комиссии вроде CCA (Comics Code Authority), следящей за умеренной «кошмарностью» комиксов. С другой стороны, именно они, обращаясь к читателям, чаще всего манипулируют детской и подростковой готовностью без разбора сопротивляться любым ценностям, которые навязывают им родители. Правда, в России учреждений, готовых запретить ужасы в детских книжках, полным-полно, а вот представить себе какую-нибудь организацию, которая взялась бы защищать право детей на свободу слова, непросто.

— В Америке есть масса общественных организаций, которые могут подавать в суд по любым вопросам. У нас же общественная организация выступать истцом в таких делах не может, — говорит юрист Антон Жаров, специалист по вопросам опеки над несовершеннолетними. — Если, например, Министерство образования издаст циркуляр об изъятии из школьных библиотек какой-нибудь книги, за детей в судебном порядке могут заступиться только их родители.

Читатель и писатель
Читатель (вернее, читательский родитель) за страшные детские книжки все-таки голосует рублем. В рейтингах детской литературы одной только торговой сети «Книгомир» (400 магазинов в регионах России), помимо других книг Джоан Роулинг, лидируют «Гарри Поттер и Дары Смерти», полные убийственной нечисти романы «Спайдервик: Хроники» и «Хроники Нарнии» Клава Стейплза Льюиса, с их леденящими душу картинами вечной зимы. А вот что себе думает писатель, создающий для маленьких читателей образы Кровавого Зомби и Сами-Знаете-Кого?

Автора страшных детских книжек то называют душевнобольным, то величают великим исследователем детских душ; то клеймят «безответственным манипулятором», то назначают «человеком, открывающим ребенку дверь в таинства неизведанного». А между тем сами писатели относятся к своему труду очень по-разному. Например, автор «Коралины» Нил Гейман утверждает, что не особо хотел кого-нибудь пугать: «…эту историю, как я узнал от читателей, дети воспринимают как классные приключения, а вот взрослым от нее по ночам снятся кошмары».

Но бывает, писатели все-таки признаются в своем желании напугать детей. Например, Джон Беллэйрс, мастер американского детского ужастика, говорил, что пишет триллеры для детей, потому что у него самого «воображение десятилетнего ребенка»: «Я люблю дома с привидениями, призраков, ведьм, мумий, заклинания, тайные ритуалы, исполняемые при ущербной луне, гробы, кости, кладбища и заколдованные предметы». Вроде бы, ну что тут такого — просто честное признание, но за него и автору, и его издателю грозят кары небесные и земные: от всеобщего поношения до штрафов и уголовного преследования.

И все же издатели идут на этот риск, потому что ужасы в наше время — дело благородное и прибыльное.

— У нас есть цель: беседовать с детьми о том, о чем с ними никто не беседует, о том, что существует, но не называется, — заявляет Сергей Тишков, директор по маркетингу издательства «Открытый мир», выпустившего «Книгу смерти» Перниллы Стальфельт и «Как дедушка стал привидением» Ким Фупс Окесон и Эвы Эриксон. — А про тех, кто на нас набрасывается — если про них не думать, то их количество наверняка уменьшится. А если трястись и бояться, они почуют наш страх и поползут на него».

Похожего мнения придерживаются и писатели — например, Сергей Кузнецов, автор «взрослого» романа про маньяка-убийцу «Шкурка бабочки», планирующий вскоре выпустить и детскую книгу: «Я хочу говорить с ребенком о том, о чем хочет говорить ребенок, и так, как хочет говорить ребенок. А мнение взрослых критиков, а по большому счету и родителей мне неинтересно».

Детскую любовь ко всяческим кошмарам эксплуатируют при помощи самых разных подручных средств: скажем, на прилавках появляются старые добрые народные сказки, собранные под обложками с многообещающими названиями вроде «Самых страшных сказок» или просто «Страшных сказок».

Впрочем, проверенные временем народные сказки тоже не гарантируют книге и издателю защиты от ревнителей детской невинности. Недавно в Пензе группа родителей обратилась к руководителям книжных сетей с требованием убрать из продажи несколько детских книг, в том числе русскую народную сказку «Иван — крестьянский сын и Чудо-юдо». Родителей смутила натуралистичность фразы: «Взял туловище, рассек на мелкие части и побросал в реку Смородину, а девять голов под Калинов мост сложил». Спасибо, что не обгрыз их предварительно.

Мы и они
Многовековая борьба взрослых вокруг детских книг-стра­шилок наводит на мысль, что наш собственный страх перед страшной детской литературой — это страх не столько за детей, сколько за нас самих, вынужденных иметь дело с последствиями такого чтения.

Это мы не любим гробов и привидений, смертей и крови, серийных преступников и оборотней в погонах, потому что они и правда очень страшные. Какой там катарсис — мы среди них живем. И мы не хотим обсуждать их с ребенком, не хотим объяснять ему, что о них следует думать и кого из них следует бояться, а кто просто выдумка. Да и вообще, мало ли что. «Я братьев Гримм читать своим гаврикам не стал, — говорит Макс Крячко, отец восьмилетних близнецов. — Там же кровища кругом, кому-то что-то рубят, откуда-то кровь рекой, что-то засунули в попу и забыли… Я не рискнул. У меня сын экспериментатор, зачем вводить в искушение?»

Но если мы действительно хотим научить ребенка любить книги, то нам придется прислушиваться не только к своему мнению о пользе или вреде того или иного текста для его загадочной психики, но и к его собственным вкусам и пожеланиям. Которые могут совершенно не совпадать с нашими.

Например, придется признать, что если ребенку интересно разглядывать в книжке изображения червяков в разрезе, то и мы должны вместе с ним их разглядывать. И если он захочет узнать, почему над могилкой ставят крестик, нам придется рассказать ему об этом. А если он переоценит свои силы и прочтет что-нибудь более страшное, чем ему хотелось бы, именно нам придется утешать его, объяснять, разговаривать и, главное, не давать ему почувствовать, что и нам иногда бывает страшно.

Ребенок рассчитывает на это, когда берется читать страшную книжку: он надеется побояться-побояться да и вынырнуть из сказки обратно, в защищенный и любящий внешний мир. То есть к нам, которых страшные сказки и терпеливые родители когда-то давным-давно научили худо-бедно справляться с некоторыми страхами. Пусть и не самыми страшными.
_____________
Пять самых скандальных детских «ужастиков»
1. «Гарри Поттер» Дж. К. Роулинг стал причиной десятков скандалов, связанных со «страшными» сценами в книге. Газета Boston Globe посвятила статью тому, как помочь детям пережить смерть Дамблдора в четвертой книге про Гарри Поттера.
2. «Самые добрые в мире» Ульфа Нильсона в русском переводе спровоцировали скандал с участием Общественного совета по социальной рекламе Северо-Западного федерального округа. Совет потребовал запретить распространение детской книги, посвященной смерти и похоронам, назвав ее «неэтичной и наносящей моральный и психологический вред детям». Удовлетворить это требование Роспечать отказалась.
3. «Панч и Джуди» — книга об этих двух фольклорных персонажах, чьи похождения напоминают подвиги нашего Петрушки, в 1998 году была изъята из библиотек британского округа Уилтшир по требованию родителей шестилетней Иви Кертон. Они были потрясены «отвратительной жестокостью» Панча, вздергивающего полисмена на виселицу.
4. «Шоколадная война» Роберта Кормера — история о мальчике, решившем не поддаваться давлению сверстников, является постоянным лидером списка детских книг, которые родители требуют запретить из-за слишком натуралистичных сцен насилия.
5. Русские народные сказки стали причиной скандала в Пензе. Родители потребовали, чтобы книжные сети перестали продавать сборники сказок, в которых персонажи рубят друг друга мечами, выпускают негодяям кишки и растаскивают мертвые тела «в семь концов света».
---
Пять самых страшных детских «ужастиков»
1. Сказки братьев Гримм в их неадаптированном виде. Сестры Золушки отрезают себе по куску стопы, чтобы нога влезла в башмачок. Принц насилует Спящую Красавицу, и та, не приходя в сознание, рожает двойню. А как мачеха Снегурочки поплатилась за свои зверства? «Едва переступив порог свадебного чертога, она узнала в королеве Снегурочку и от ужаса с места двинуться не могла. Но для нее уже давно были приготовлены железные башмаки и поставлены на горящие уголья… Их взяли клещами, притащили в комнату и поставили перед злой мачехой. Затем ее заставили вставить ноги в эти раскаленные башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась наземь мертвая».

2. «Черная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского. Из-за кромешной безысходности финала многие дети приходят от этой истории в ужас. «Он встал с постели, приложил к полу ухо и долго слышал стук маленьких колес и шум, как будто множество маленьких людей проходило. Между шумом этим слышен был также плач женщин и детей и голос министра Чернушки, который кричал ему:

— Прощай, Алеша! Прощай навеки!

На другой день поутру дети, проснувшись, увидели Алешу, лежащего на полу без памяти. Его подняли, положили в постель и послали за доктором, который объявил, что у него сильная горячка».

3. «Сейф ужасов», «Истории из склепа» и «Обитель страха». Знаменитые антологии комиксов для взрослых и детей, выходившие в Соединенных Штатах в начале 1950−х годов. Они стали одной из причин возникновения CCA — активисты заподозрили, что эти истории могут негативно влиять на детскую психику:

«О господи! Гроб открыт, а ее тело… исчезло! Эдгар! Ты меня слышишь, Эдгар? Что случилось с телом?!»

4. «Мурашки по коже» (Goosbumps) Роберта Л. Стайна. Серия из 62 детских ужастиков, недавно начавших выходить в русском переводе. Они занимают 15−е место в рейтинге самых спорных книг 1990–1999 годов по версии Американской библиотечной ассоциации (ALA). «Луна останется полной еще на две ночи. Если после этого вой прекратится, мы будем твердо знать, что имеем дело с оборотнем».

5. «Крокодил» Корнея Чуковского. Рассказывает о том, как сбежавшие из зоопарка животные доводят девочку Лялечку до безумия. «Лялечка плачет и пятится, / Лялечка маму зовет… / А в подворотне на лавочке / Страшный сидит бегемот. / Змеи, шакалы и буйволы / Всюду шипят и рычат, / Бедная, бедная Лялечка, / Беги без оглядки назад».
---
/Линор Горалик/

...Ну, не знаю кто как, а вот лично я в детстве любил ужастики. Да и сейчас не чураюсь. В порядке ностальгии по детству так-зять...

А у вас как с этим? ;)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →