?

Log in

No account? Create an account
Вахтенный журнал стареющего пирата

> Свежие записи
> Архив
> Друзья
> Личная информация
> Вахтенный журнал стареющего пирата

Август 17, 2005


Previous Entry Поделиться Пожаловаться Next Entry
01:43 pm - ЛЕВОЕ "КРЫЛО" НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМА (24)

3. “Бунт” на Севере.
Необходимо очень чётко разграничить предпосылки для формирования левого “крыла” НСДАП и сам процесс этого формирования. Всё, о чём шла речь выше - это предпосылки, ибо даже активная деятельность Грегора Штрассера после Ландсберга - это ещё не “крыло”. Сам термин “крыло” того или иного движения предполагает наличие достаточно выраженной организации внутри организации-”носителя” с целым комплексом сопутствующих факторов как то: члены, цели, программные установки. В данном случае “носитель” уже имелся - НСДАП, а вот организации внутри организации ещё не было. Ей ещё предстояло только возникнуть, и произошло это как раз в период пребывания Грегора Штрассера на севере Германии.
В тот момент, когда Гитлер изгонял Рема и укреплял позиции НСДАП в Тюрингии, Саксонии и Вюртемберге, Грегор Штрассер с кипучей энергией приступил к строительству партии в Северной Германии. Он начал с того, что в кратчайшие сроки создал между Шлезвиг-Гольштейном, Померанией и Нижней Саксонией семь новых партийных округов-gau [84 c. 63]. Живой, неутомимый, настоящий генератор идей, Штрассер разъезжал по Северной Германии, назначая областных фюреров, сколачивая партийный аппарат. Среди молодых активистов, которых он собрал вокруг себя, были его брат Отто и будущие гауляйтеры: бывший ветеран из отряда “Ландсхут” Карл Кауфман, перебежавший в НСДАП “фронтовик” Эрих Кох и кавалер Железного креста Юзеф (Йозеф) Тербовен [25 c. 216, 82 с. 64]. Чуть позже к “северянам” примкнул ветеран второй мировой войны и фрайкора Пфеффер фон Саломон, на тот момент гауляйтер и руководитель СА Вестфалии [42 c. 313].
Отто Штрассер оказался на Севере, так как не хотел оставаться в “Берлинской рабочей газете” после того, как Грегор фактически подарил эту газету Гитлеру. Поддавшись на уговоры своего брата, Отто вступил в НСДАП, что прокомментировал следующим образом:
“Гитлер, то ли потому, что он так и не понял глубины разделявшей нас пропасти, или же потому, что он смирился со мной как с необходимым злом, сердечно поздравил Грегора с тем, что меня наконец-то удалось склонить к сотрудничеству.
“То, что он делает, он делает хорошо, - так охарактеризовал меня Гитлер моему брату. - Два таких человека, как вы, не могут потерпеть неудачу”.
Наша задача в северной Германии была трудной, но интересной. Разрозненных и растерянных членов партии необходимо было вновь объединить; должна появиться интеллектуальная пресса, адаптированная к их образу мыслей и пропагандирующая наши идеи” [13 c. 112, 113].
Уже 1 октября 1925 года братья Штрассеры поспешили основать выходящий раз в две недели журнал-бюллетень “Национал-социалистише Бриф”, призванный держать нацистскую верхушку в курсе партийной политики [62 с. 69]. Первое, что сделал этот новый печатный орган, это развернул дискуссию по рабочему вопросу, затянувшуюся аж до 1930 года.
Положение депутата рейхстага давало Грегору Штрассеру два несомненных преимущества: право бесплатного проезда по железной дороге, благодаря которому разъезды по стране ни ему, ни партии ничего не стоили, и парламентскую неприкосновенность. Ни один орган власти не мог запретить ему выступать публично; никакой суд не мог привлечь его к ответственности за клевету на тех, кого он избирал своими жертвами. Эрхард Хайден, бывший осведомитель полиции, а в будущем рейхсфюрер СС, по этому поводу в 1925 году с сарказмом писал: “Даровой проезд плюс даровая клевета - в этом и состоит крупное преимущество Штрассера перед фюрером” [73 с. 154].
В течении следующих двенадцати месяцев, большую часть которых Гитлер провёл в Оберзальцберге, работая над вторым томом “Майн Кампф”, благодаря Грегору Штрассеру ситуация на Севере резко изменилась в пользу НСДАП.
Штрассер всё своё время проводил в разъездах. Ночи он коротал в поездах или в залах ожидания на вокзалах, днём встречался со сторонниками, организовывал окружкомы, устраивал совещания с функционерами, выступал на собраниях как докладчик или участник дискуссии. И в 1925, и в 1926 годах он главный докладчик на чуть ли не ста мероприятиях в год, в то время как Гитлер приговорён к молчанию, и это обстоятельство и - в меньшей степени - честолюбивое соперничество Штрассера создают впечатление, будто центр тяжести партии перемещается на север. Вследствии лояльности Штрассера руководящая позиция Гитлера в общем и целом поначалу ещё признаётся, хотя недоверие трезвых северных немцев-протестантов по отношению к мелодраматичному представителю мелкобуржуазной богемы - Гитлеру и его “проримскому курсу” проявляется от случая к случаю достаточно явно, и нередко новых сторонников партии можно было вербовать только с помощью обещания значительной независимости от штаб-квартиры в Мюнхене. И программное требование Гитлера о том, чтобы руководители местных организаций назначались центральным руководством партии (т.е. Мюнхеном!), на севере поначалу тоже не соблюдается [72 Т. 2, с. 54]. Продолжительное время то затухал, то вновь разгорался спор между центром и округами-гау относительно права выдачи партбилетов. Благодаря своему сверхинстинкту во всём, что касается власти, Гитлер моментально понял, что такого рода побочные организационные вопросы были, по сути, вопросом либо о сохранении контроля со стороны Центра, либо о бессилии последнего. И хотя в этом деле он не шёл ни на какие уступки, ему пришлось довольно долго терпеть своеволие отдельных гау; так, например в гау Северный Рейн в конце 1925 года отказались использовать членские билеты мюнхенского центра [72 Т. 2, с. 55].
Секретарём в этом партийном округе со штаб-квартирой в Эрбельфельде был молодой человек с академическим образованием, безуспешно попытавший свои силы как журналист, писатель и аукционист на бирже, прежде чем стать секретарём одного немецкого политика из числа “фёлькише” - Вигерсхауса и познакомиться затем с Грегором Штрассером. Его звали Пауль Йозеф Геббельс, и к Штрассеру его привёл в первую очередь собственный интеллектуальный радикализм, который он не без восторга от самого себя фиксировал в своих литературных опусах и дневниковых записях: “Я - штормовой шквал, рухнувший на германский берег и смывающий с него все нечистоты. Я - стихия. Я - радикал. Человек нового типа. Человек - революционер” [42 c. 99]. Позже Отто Штрассер свидетельствовал:
“Колченогий и с неприятными чертами лица, Геббельс внешне производил неприятное впечатление. Но он был талантливым оратором и способным пропагандистом. Услышав его страстную речь, разоблачающую национал-социалистическую партию (выделено мной - А.И.), мы поняли, каким полезным союзником он мог бы стать. Грегор перенёс центр наших операций в Рур, где издавался наш журнал. Купить Йозефа Геббельса оказалось на удивление просто. За две сотни марок в месяц этот молодой человек согласился стать редактором “Национал-социалистише Бриф” и личным секретарём моего брата” [13 c. 117].
Как оказалось впоследствии, этот выбор имел для Штрассеров самые неприятные последствия.
Радикализм Геббельса питался преимущественно националистическими или социал-революционными идеями и казался тонкой и заострённой версией представлений и тезисов его нового ментора. Ибо в противоположность бескровному, обитающему в на удивление абстрактном эмоциональном мире Гитлеру более подверженный чувствам Грегор Штрассер позволял вести себя от нужды и опыта нищеты послевоенного времени к романтически окрашенному социализму, который связывался с ожиданием, что национал-социализму удастся прорыв в пролетарские массы. В лице Йозефа Геббельса, как и в своём брате Отто, Грегор Штрассер на какое-то время нашёл интеллектуальных выразителей собственного программного пути, на который он, правда, так никогда и не вступит и который имеет значение лишь как беглое выражение некой социалистической альтернативы “фашистскому” южногерманскому национал-социализму Гитлера [72 Т. 2, с. 55]. Самого Геббельса привлёк в Грегоре именно радикализм и его вера в “социализм” национал-социалистического движения. Оба они хотели построить партию пролетарского типа. В дневниках Геббельса много говорилось о его тогдашних симпатиях к коммунизму: “В конечном счёте уж лучше нам прекратить своё существование под властью большевизма, чем обратиться в рабов капитала... По-моему, ужасно, что мы (нацисты - А.И.) и коммунисты колотим друг друга... Где и когда мы сойдёмся с руководителями коммунистов?” [73 c. 157]
В январе 1926 года он опубликовал открытое письмо одному из руководителю северогерманских коммунистов, в котором заявлял, что между нацизмом и коммунизмом нет разницы: “Между нами идёт борьба, но ведь мы, в сущности не враги!” [40 c. 99] В глазах Адольфа Гитлера это была сущая ересь.
Особое сознание северногерманских национал-социалистов впервые обрело своё лицо в неком учреждённом 10 сентября в Хагене рабочем сотрудничестве-группе, во главе которого рядом с Грегором Штрассером сразу же появился и Геббельс, который видел главную цель нового объединения в том, чтобы “усилить значение собственной позиции в национал-социалистическом движении и выработать альтернативу пагубному мюнхенскому направлению” [62 c. 69]. И хотя участники этого рабочего содружества неоднократно высказывались против любого рода конфронтации с мюнхенским центром, они всё же говорили о “западном блоке”, “контрнаступлении” и о “закостеневших бонзах в Мюнхене” и упрекали руководство партии в недостаточном интересе к программным вопросам, а Штрассер громогласно обвинял “Фёлькишер Беобахтер” в его “до серости низком уровне” [72 Т. 2, с. 56, 421]. Примечательно, что ни один из этих многочисленных упрёков не касался ни личности, ни должности Гитлера, более того, его позицию, как считали участники рабочего содружества, следовало не ослаблять, а укреплять, и возмущение у них вызвало “свинское и безалаберное ведение дел в центре” и “изворотливое пустозвонство” Эссера и Штрайхера, а не действия персонально фюрера. Совершенно ошибочно оценивая обстановку, они надеялись вырвать Гитлера из тисков “порочного мюнхенского направления”, спасти его от “диктатуры Эссера” и переманить на свою сторону. И здесь мы уже не в первый раз встречаемся с трудно объяснимым, распространившимся еще в ранние времена и - вопреки всем абсолютно очевидным фактам - продержавшимся до самого конца представлении, будто существует “добрый царь” - человечный и доверчивый, постоянно окружённый только плохими советчиками, эгоистичными или злокозненными элементами, мешающими ему действовать по собственной доброй воле и скрывающими от него всё плохое.
Программа группы, опубликованная в амбициозно подаваемом, но - и это весьма примечательно - редактировавшемся самим Геббельсом журнале “Национал-социалистше Брифе”, пыталась главным образом повернуть лицо движения в сторону современности и вывести его из-под пресса ностальгически ориентированной на прошлое идеологии среднего сословия. Почти всё, что в Мюнхене “было свято, ставилось тут когда-нибудь под сомнение либо открыто поносилось” [83 c. 204]. Особенное внимание уделялось журналом иным, по сравнению с югом, социальным условиям на севере, его, в противоположность Баварии, пролетарско-городской структуре, и это усиливало антикапиталистическую тенденцию журнала. Так, в письме одного из берлинских сторонников партии говорилось, что национал-социализм не может состоять “из радикализированных буржуа” и не должен “пугаться слов “рабочий” и “социалист”. “Мы - социалисты, - так формулировал “Национал-социалистише Брифе” одно из своих программных кредо, - мы - враги, смертельные враги нынешней капиталистической системы хозяйствования с её эксплуатацией слабых, с её несправедливой оплатой труда... мы полны решимости при всех обстоятельствах уничтожить эту систему” [72 Т. 2, с. 57]. В том же духе Геббельс искал формулы сближения между национальными социалистами и коммунистами и составил целый каталог их идентичных позиций и взглядов. Он отнюдь не отрицал теорию классовой борьбы и уверял, что крушение России похоронило бы “на веки вечные наши мечты о национал-социалистической Германии”, подвергая в то же время сомнению теорию Гитлера об универсальном враге-еврее своим замечанием, что “вероятно, будет неверно ставить на одну доску еврея-капиталиста и еврея-большевика”, и дерзко заявлял, что еврейский вопрос вообще “более сложен, чем думают” [83 c. 204].
Значительно отличались тут от взглядов мюнхенского руководства и представления в области внешней политики. Хотя сплотившаяся вокруг Грегора Штрассера группа уловила социальный зов эпохи, она понимала его “не как призыв к классу пролетариев, а как призыв к нациям пролетариям”. Мир, считали они, разделён на народы угнетаемые и угнетающие, и развивали из этого тезиса те ревизионистские требования, что были осуждены в “Майн Кампф” как “политический бред”. И если Гитлер во втором томе своей “Борьбы” рассматривал СССР как объект широких завоевательных планов [3 c. 544-568], а Розенберг называл её “колонией еврейских палачей и центром сионской паутины в Европе” [42 c. 342], то Геббельс с глубоким уважением отзывался о русской воле к утопии, а сам Штрассер выступал за союз с Москвой “против милитаризма Франции, против империализма Англии, против капитализма Уолл-стрита” [83 c. 205].
Постепенно у Грегора и Отто Штрассеров складывается достаточно зримая программа действий, которую они оттачивают в спорах со своими северными коллегами и без всякой оглядки на Мюнхен. Это был уже открытый вызов фюреру и его власти. Так до сих пор и осталось непонятным, что конкретно толкнуло Штрассера на столь вызывающие и откровенно антигитлеровские действия. То ли Грегор решил, что наконец-то настала пора помериться с Гитлером в борьбе за командные высоты в НСДАП, то ли он хотел превратить Север в свою безраздельную вотчину, оторвав его от остальной Германии... А может ему вскружила голову та лёгкость, с которой он за счёт НСДАП сформировал в северных гау свою СОБСТВЕННУЮ партию? Ведь большинство административных вопросов на Севере Грегор решал лично - Гитлеру оставалось лишь безропотно их утверждать, что тот и делал [84 c. 28]. Таким образом, к концу ноября 1925 года верхние эшелоны власти “северян” составляли люди подобранные лично Штрассером, а потому лично ему и преданные. Грегор не мог не отдавать себе отчёт в том, что решившись на разработку собственной политической программы, он вступает в открытую конфронтацию с Гитлером, а тот такие вещи никому не прощал. Начинающаяся схватка должна была закончиться либо победой Гитлера, либо Штрассера, но вдвоём в рамках одной НСДАП они дальше действовать уже не могли. Так или иначе, Грегор, наивно полагаясь на обещания Гитлера не вмешиваться в его дела, продолжал готовить по-сути альтернативу гитлеровским “25 пунктам”. Слово Отто Штрассеру:
“В области экономики мы выступали как против капитализма, так и против марксизма. Мы предполагали построить гармоничную экономику на основе своеобразного государственного феодализма. Государство должно было стать единственным владельцем земли, которую оно будет сдавать в аренду отдельным гражданам. Все люди должны быть свободны делать со своей землёй то, что они хотят, но сдавать землю в аренду и продавать её необходимо запретить. Таким образом мы хотели дать бой пролетаризации и восстановить у наших граждан чувство свободы. Человек может быть свободен только тогда, когда он экономически независим...
В области политики мы отказались от тоталитаризма в пользу феодализма (выделено мной - А.И.). Парламент должен был состоять не из представителей партии, а из представителей различных социальных групп... Германия должна быть децентрализована и разбита на кантоны по швейцарскому образцу... Все вопросы управления кантоном, все должности - от губернатора до самого скромного портье - должны находиться в руках жителей кантона...
Наша программа предусматривала уничтожение прусского милитаризма. По новой конституции предусматривалось создать маленькую профессиональную армию или территориальное ополчение по швейцарскому образцу.
В области внешней политики мы требовали равенства между нациями... У нас не было территориальных претензий, но предполагалось проведение честного плебисцита на территориях спорных земель.
Европейская федерация, основанная на тех же принципах, что и федеральная Германия, должна провести всеобщее разоружение и объединить страны в монолитный союз, в котором каждая страна сохранит свою администрацию, обычаи и религию. Уничтожение таможенных преград создаст единый европейский рынок, что благоприятно скажется на экономическом и культурном развитии континента...
Не должно быть никакой диктатуры, будь то диктатура расы, класса или любая другая....
Говоря кратко, нашей главной целью было достичь гармонии во всех областях, так как гармония - это единство в многообразии и враг стандартизации” [13 c. 113 -116].
В остальных своих программных заявлениях группа Штрассера выдвигала требования об отмене крупного землевладения, о принудительной организации всех крестьян в сельскохозяйственные кооперативы (сказывалось влияние СССР), о слиянии всех мелких предприятий в корпорации, а также о частичной социализации всех тех промысловых объединений, где число работников превышает двадцать человек, - рабочему коллективу, при сохранении частнопредпринимательского ведения хозяйства, предусматривалась доля в 10 %, государству - 30%, области - 6%, а общине - 5%. Они поддерживали также предложения по упрощению законодательства, по организации школьного образования, которое было бы доступно выходцам из любого класса, а также по частичной натурооплате, что являлось романтичным выражением порождённого инфляцией недоверия к денежному обращению [72 Т. 2, с. 58].
Все требования программы Штрассеров преподносились как национальная немецкая идеалистическая форма социализма, как альтернатива национальной, материалистической, уравнительной классовой борьбе, проповедуемой марксистами. Надеждой Штрассеров и их окружения было использовать эту программу как “поворот влево” таких индустриальных твердынь СПГ и КПГ, как Рурская область, и создать профсоюзное движение фёлькиш. Таким образом, мы видим, что у “левых” в НСДАП наконец-то появилась свои организация и программа. Отсюда оставался всего-лишь шаг до завершения длительного процесса оформления левого “крыла” НСДАП. Надлежало легализовать партийную программу Севера. Подготовка к этому заняла не много времени.
Основные принципы своей программы Грегор Штрассер изложил на конференции ”Рабочей группы”, состоявшейся 22 ноября 1925 года. Эту-то дату и можно считать Днём Рождения левого “крыла” НСДАП, ибо это заседание в Ганновере впервые продемонстрировало вышедшее за все мысленные рамки мятежное настроение северо- и западногерманских гау по отношению к Центру и “мюнхенскому папе”, как это было сказано под дружные аплодисменты присутствовавших ганноверским гауляйтером Бернхардом Рустом [72 Т. 2, с. 58]. На конференции были представлены 11 северных гау, среди прочих присутствовали гауляйтеры Эрих Кох, Йозеф Вагнер, Хинрих Лозе, Гельмут Брюкнер, Фридрих Гильдебрант, Карл Кауфман, Франц Фердинанд, Феликс Пфеффер фон Саломон, Эрнст Шланге, Бернхард Руст, Карл Рёвер, Йозеф Тербовен, Роберт Лей и ряд других [62 c. 70]. Заметим, что официальным предлогом для созыва конференции партийных руководителей Северной Германии было не обсуждение новой программы Штрассеров, а нечто иное. Речь шла о предложении социал-демократов и коммунистов экспроприировать в пользу республики крупные поместья бывших королевских и княжеских семейств [13 c. 118]. Вопрос этот предлагалось решить путём референдума в соответствии с Веймарской конституцией. Грегор Штрассер и Геббельс советовали нацистской партии присоединиться к коммунистам и социалистам и принять участие в кампании за отчуждение собственности дворянской знати.
Узнав об этом, Гитлер пришёл в ярость. Некоторые из бывших правителей Германии сотрудничали с ним. Более того, ряд крупных промышленников оказывал финансовую поддержку возрождённому Гитлером движению именно потому, что видел в нём действенное средство борьбы с коммунистами, социалистами и профсоюзами. Если бы Грегор сумел осуществить свои планы, Гитлер немедленно лишился бы источников финансирования [73 c. 158]. Узнав о созыве Штрассерами в январе 1926 года в Ганновере третьей по счёту конференции “Рабочей группы”, Гитлер не решился ехать туда сам, и послал в Ганновер вместо себя Готфрида Федера, которому поручил угомонить “мятежников”.
Итак, 24 января 1926 года в Ганновере под председательством братьев Штрассеров открылась северогерманская партийная конференция. Кроме Штрассеров и Геббельса на ней присутствовали такие видные личности Севера как: Бернхард Руст - гауляйтер Северного Ганновера, Карл Кауфман - гауляйтер Северного Рейнланда, Ганс Керрл - ветеран НСДАП, обладавший обширными связями в Пруссии, Роберт Лей - гауляйтер Южного Рейнланда, Фридрих Гильдебрант - гауляйтер Мекленбурга и др. [13 c. 118, 82 с. 29]. Всего, не считая Федера, на конференции присутствовало 24 человека. Когда “северяне” узнали, что на встрече собирается присутствовать представитель Гитлера, они возмутились.
“Никаких шпионов среди нас!” - кричал Геббельс, стараясь, как всегда, быть большим роялистом, чем сам король.
Вопрос о том, может ли Федер быть допущен на заседание, решался путём голосования. Абсолютное большинство проголосовало “за” [13 c. 118].
Вслед за этим не теряя времени, и не давая Федеру опомниться (тот в первый раз столкнулся с таким “самоуправством” членов НСДАП, и, похоже, пребывал в лёгком шоке [83 c. 208]) Грегор Штрассер выдвинул свой проект программы, который должен был заменить довольно произвольно сконструированные когда-то гитлеровские “25 пунктов” и снять с партии репутацию представительницы интересов мелкой буржуазии. Ганновернский съезд не только одобрил программу Штрассера, но и распространить её по всем ячейкам НСДАП без санкции Гитлера [13 c. 120]. Это был уже открытый бунт. Когда пришедший в себя Федер попробовал-было выступить с возражениями, его тут-же лишили права голоса при голосовании по всем вопросам. А кроме него, презрительного названного Геббельсом “засохшим кактусом”, из всех участников конференции открыто выступил на стороне Гитлера лишь Лей [72 Т. 2, с. 59]. Когда несколько позже во время обсуждения вопроса об экспроприации имущества императорской фамилии все проголосовали “за” (т.е. против точки зрения Гитлера), а Федер опять начал возражать, Геббельса буквально прорвало:
“В этих условиях я требую, чтобы жалкий буржуа Гитлер был исключён из Национал-социалистической партии!” [1 3 c. 119]
Геббельсу долго аплодировали, но потом был вынужден вмешаться Грегор Штрассер и напомнить, что подобное решение может быть принято лишь всеобщим съездом партии. После этого все ещё раз единогласно проголосовали за экспроприацию. В конце концов, чтобы устранить все недоговорённости и неясности, слово взял Руст:
“Национал-социалисты - свободные и демократичные люди. У них нет непререкаемых авторитетов, от них нельзя требовать беспрекословного подчинения. Гитлер может поступать, как ему заблагорассудится, а мы будем поступать в соответствии с нашими убеждениями” [13 c. 119].
Конец конференции ознаменовался ещё одним решением. Без согласования с мюнхенским центром было решено на деньги, полученные Грегором Штрассером под залог его аптеки в Ландсхуте, основать в Берлине “Kampfverlag” - “Боевое издательство” и начать выпуск шести новых еженедельных газет [72 Т.2, с. 59]. Ответственным за это предприятие назначался Отто Штрассер. Первое, что он сделал, так это выкупил совсем было захиревшую под рукой Гитлера “Берлинскую рабочую газету” и украсил её следующим пропагандистским лозунгом: “Единственный не служащий ссудному капиталу орган рабочих Берлина”. Скоро во всей северной Германии лишь газета доктора Лея и его Кёльнский округ остались верны Гитлеру. К середине 1926 года “Кампфверлаг” начинает печатать массовым тиражём сразу 5 газет, самая крупная из которых - “Берлиннер арбайтерцайтунг”. В марте 1926 года начинает выходить “Дер национале социалист”, а вслед за ней ещё три периодических издания. Через эти газеты Отто поведёт нападки на представителей крупного капитала, особенно на Ялмара Шахта, что вызовет гневную реакцию со стороны Гитлера - 23 апреля 1927 года он лишит “главный рупор” левых “Национал-социалистише Бриф” статуса официального органа НСДАП, оставив за этим изданием право печатать лишь дискуссионные материалы и научные публикации [62 c. 73]. К тому времени Отто выпуском своей печатной продукции не только превзошёл по объёму продукцию принадлежащего мюнхенскому центру издательства “Eher”, но и, по оценке Конрада Хейдена, оставил далеко позади публикации последнего “по своей духовной многосторонности и искренности” [83 c. 217].
Но наиболее откровенно решимость “северян” померяться силами с Гитлером выразилась в требовании Грегора Штрассера сменить пугливую тактику легальности на агрессивную, готовую на крайности “политику катастроф”:
“Всё, что приближает катастрофу... хорошо, очень хорошо для нас и для германской революции! (выделено мной - А.И.)” [73 c. 182]
Любое вредящее государству и разъедающее этот строй средство - путч, террористические акты, забастовки, уличные бои и погромы - казались его стремлению к захвату власти подходящими, чтобы добиться успеха. Геббельс так описывал эту концепцию:
“Мы достигнем всего, если двинем в поход за наши цели голод, отчаяние и жертвы, и тем самым разожжём искры в нашем народе в один великий костёр национального и социалистического отчаяния” [72 Т. 2, с. 59].
На что рассчитывал Штрассер? На то, что ознакомившись с его предложениями большинство членов НСДАП предпочтут “идейного экстремиста Штрассера” замкнувшемуся в рамках закона Гитлеру? Но время баррикад в Германии ушло безвозвратно, и все попытки говоря словами самого Грегора “взмыть вверх посреди болота” заранее были обречены на крах.
Итак, левое “крыло” приняло программу Штрассера, распространило её среди членов НСДАП и теперь с нетерпением ждало реакции партии, да и самого Гитлера на свои действия.

Сделаем предварительный вывод.
К концу 1925 года возникла сплочённая организованная оппозиция по отношению к гитлеровскому руководству НСДАП. Причём оппозиция эта открыто рекламировала себя в качестве левой фракции партии и проводила свою, отличную от гитлеровского руководства линию как по второстепенным (фактически открытая поддержка КПГ во время референдума о конфискации собственности князей), так и по принципиально важным вопросам (включая сюда требование создать свой боевой “нацистский” профсоюз). Это оппозиция собирала членские взносы от входящих в неё гау (Саксония, Вюртенберг, Баден входили в их число), их гауляйтеры получали от руководства оппозиции циркуляры.
В чем же состояли идеологиеские расхождения между левой фракцией и гитлеровской группой? Штрассеровцы выступали за социализм, но не за “сотрудничающий с капиталом социализм СДПГ” и не за “антинациональный социализм КПГ”, а за “национальный социализм”. Этот их социализм носил явно выраженный этатистский характер (этатизм - форма общественного устройства, при которой государству принадлежат важнейшие функции). Наиболее точно это сформулировал Геббельс в своей статье 1 сентября 1925 г. в центральном печатном органе НСДАП “Фёлькише Беобахтер” - “Будущее принадлежит диктатуре социалистической идеи в государстве” [18, 1925 г.]. Геббельс, главный пропагандист фракции, превозносил национально ориентированный социализм, который через абсолютизацию идеи власти, мощного государства, в том числе пролетарского государства, ревизовал интернационалистский марксизм. КПГ перешла на эти позиции пятью годами позднее, причём была подвергнута за это жесточайщей критике со стороны Л.Д. Троцкого. Именно в этом смысле следует понимать заявление Г. Штрассера, что идеалом для него являются А. Бебель и вообще немецкое социал-демократическое движение до первой мировой войны [62 c. 69], с КПГ его разделяла рабская зависимость последней от Москвы. Основными политическими требованиями Г. Штрассера в это время являлись:
1. Высокие промышленные и аграрные пошлины;
2. Автаркия народного хозяйства;
3. Самое интенсивное обложение посреднических прибылей;
4. Корпоративное построение хозяйства;
5. Борьба против “жёлтых” профсоюзов;
6. революционная оборона в союзе с СССР против империалистов Запада.
По последнему пункту он писал в передовице “Фёлькише Беобахтер”: “Место Германии на стороне грядущей России, так как Россия тоже идёт по пути борьбы против Версаля, она - союзник Германии” [18, 1925 г.]. Свой внешнеполитический курс Г. Штрассер навязывал всей партии и “восточная политика” НСДАП, в отличие от курса Гитлера на союз с Италией, сохранялась вплоть до 1930 года, причём диктовалась она не просто антиверсальскими резонами, корни лежали глубже. Так, Геббельс в своей весьма характерно названной статье “Беседа с другом-коммунистом”, помещённой в “Фёлькише Беобахтер”, писал: “Мне нет необходимости разъяснять своему другу-коммунисту, что для меня народ и нация нечто иное, чем для краснобая с золотой цепочкой от часов на откормленном брюшке. Русская Советская система, которая отнюдь не доживает последние дни, тоже не интернациональна, она носит чисто национальный русский характер. Ни один царь не понял душу русского народа как Ленин. Он пожертвовал Марксом, но зато дал России свободу. Даже большевик-еврей понял железную необходимость русского национального государства” [18, 1925 г.]. Интересно здесь то, в первую очередь, что написано это в 1925, а не в 1939 году и относится к Ленину, а не к Сталину.
Показательно также, что Штрассер решительно выступал против антибольшевизма, так как считал его “классическим примером искусной работы капитализма: ему (капитализму - А.И.) удаётся запрячь в свою борьбу против антикапиталистического большевизма и такие силы нации, которые не имеют ничего общего с капиталистической эксплуатацией” [62 c. 70].

Между тем, пока на Севере бушевали страсти, Гитлер терпеливо хранил молчание, хотя Штрассер уже создал новый центр власти, имевший, как одно время казалось, характер параллельного правительства внутри НСДАП, имя же Штрассера означало в Северной Германии “чуть ли не больше”, чем его, Гитлера, собственное: “Ни один человек не верит больше Мюнхену”, - писал, торжествуя, в своём дневнике Геббельс, - Эльберфельд должен стать Меккой немецкого социализма”. С презрением не обращает Гитлер внимания и на слухи о планах левого “крыла” дать ему номинальный пост почётного председателя партии и объединить расколотый лагерь “фёлькише” в единое мощное движение, он посвящает этим планам всего лишь несколько язвительных страниц в “Майн Кампф”. Только по отдельным фразам мы можем догадаться о том, насколько задел Гитлера “бунт” Штрассера на Севере:
“Вы встретите теперь на каждом шагу людей, драпирующихся в тогу “фёлькиш” и распространяющих самые фантастические и глупые планы. Если они даже нечаянно набредут на какую-либо правильную идейку, то всё равно окажется, что одна эта идейка в её полной изолированности тоже совершенно не может служить основой для какого-либо серьёзного и крупного движения. Этакие “друзья”, пытающиеся сварганить программы - частью вычитывая их из книг, частью выдумывая из собственной головы - зачастую опаснее, нежели открытые враги народнической идеи. В лучшем случае это бесплоднейшие теоретики. В большинстве же случаев перед нами вреднейшие болтуны...” [3 c. 388]
Летом 1925 года выходит первый том “Майн Кампф”, и хотя книга не пользуется успехом и в первый год не удаётся продать даже десяти тысяч экземпляров, Гитлер, терзаемый тягой рассказать о том, что у него накипело, а также стремлением оправдаться, продолжает с неослабевающей энергией работать над вторым томом.
С видимой безучастностью Гитлер следит за дискуссией о программе северогерманских национал-социалистов, т. е. о программе левого “крыла” НСДАП. Его сдержанность объясняется не только столь характерной для него нелюбовью к принятию каких-либо решений, но и равнодушием к теории со стороны практика, презирающего громкие “идейные” лозунги и, когда это необходимо, облекающего какую угодно вещь в какие угодно слова. Вероятно, втайне он надеялся повторить ту же игру, что так удачно провёл, находясь в тюрьме Ландсберг, когда он своим бездействием поощрял своих соперников, обострял антагонизмы и повысил свой авторитет как раз тем, что свёл его использование до минимума. Однако теперь, с выдвижением Штрассером концепции “катастроф”, ситуация для него внезапно высветилась в другом свете. Не без основания ему пришлось увидеть в этих намерениях заранее обдуманный вызов ему лично, поскольку они - точно так же, как и воинственная активность Рема, - угрожали назначенному Гитлеру испытательному сроку, а тем самым и его политическому будущему вообще. Мало того, агрессивная политика Штрассера стала находить себе сторонников среди ударной силы НСДАП - штурмовиков, оставшихся после отставки Рема “на обочине” политической жизни в Германии. Чем дальше - тем больше становилось шансов у “северян” заключить союз с СА и таким образом лишить Гитлера его “меча” и “щита” против политических противников. Поэтому фюрер с нетерпением ждал случая разгромить сплотившихся в левое “крыло” противников и восстановить свой пошатнувшийся авторитет.

(2 комментария | Оставить комментарий)

Comments:


[User Picture]
From:david_2
Date:Август 17, 2005 12:35 pm
(Link)
"Чуть позже к “северянам” примкнул ветеран второй мировой войны и фрайкора Пфеффер фон Саломон" - возвращение в будущее. :)
[User Picture]
From:u_96
Date:Август 17, 2005 01:15 pm
(Link)
Ага!.. ;)

> Go to Top
LiveJournal.com